Такая сложная задача
Не победа — так беда,
А удача, чем не кляча,
Опоздала, как всегда.
Посмеялась, отвернулась,
Поманила и ушла,
Незадачей обернулась
Неудачная игра.

Стена. Обрыв. На крошечной тропинке,
Покрытой льдом и шириной с ладонь,
Остатки мужества сбираю по крупинке,
Чтоб оживить чуть тлеющий огонь.

Спина к стене. Так трудно удержаться
Неумолима пропасть — вниз манит.
Смогу ли я пройти и не сорваться,
Держась за свет, что всё еще горит?

Я шел по улице. Без мыслей, без эмоций,
Не замечая, что промок, да и продрог —
Я плыл в пространстве без руля и лоций,
Искал пристанище. Найти никак не мог.

Внезапный страх. Колючий, беспричинный,
И холод мертвенный шипит змеей у ног.
Я рвусь вперед, но путь обманный, длинный
Привел опять к началу всех дорог.

Я долго ждал и, наконец, решился
Взлететь к манящим, чистым облакам.
Полета миг… и я о твердь разбился —
Слезами кровь пролилась по щекам.

Своей мечты тюремщик и заложник,
Не знал того, что строю на песке —
Те облака талантливый художник
Нарисовал на синем потолке.

Не ищите меня в своих адских затеях,
Я круг меж собою и злом очертил,
И прячусь в знакомых лишь мне эмпиреях,
Паря меж для вас недоступных светил.

Очень трудно писать на измятом листе,
невозможно начать то, что было нача́то.
Но можно поверить и жить во грехе,
не поняв никогда, что же было распято.

Расставшись с жизнью безмятежной,
В пространство руку погружаю,
А после с трепетной надеждой
Понятных знаков ожидаю.

А время обратилось в вечность,
И в миг, когда я в ней теряюсь,
Меня коснулась бесконечность.
И забрала. Не возвращаюсь!

На новый трюк судьбы капризной
С обидой Господу пенял,
А он, с оттенком укоризны,
Мне улыбнулся и сказал:

«Путь праведный — всегда не ближний,
Со всех сторон открыт ветрам.
Судьба — простой набросок жизни,
Картину ты рисуешь сам».

Бреду я на свету — во тьме,
И увязаю в кутерьме.
А наяву или в бреду,
Того не знаю.
Не пойму.

Я так хотел увидеть торжество.
Переборол себя. Не полетел.
И вот опять я встретил Рождество,
Как никогда бы встретить не хотел.

Опять сменял я скрипку на фагот,
Гирлянды ламп — на жухлую листву.
О, Господи! Ну почему из года в год
Скучаю. По себе. По волшебству.

Топот!
Топот оглушает!
Ропот?
Бросьте! Тишина!
Шепот?
Шепот окружает.
Хохот?
Хохота сполна!

Дай Бог, что всё же ты проснешься,
расправишь крылья, воспаришь.
Хулой ты все равно не вознесешься,
лишь в преисподней чёрта рассмешишь.

В глазах, уже смотревших в мир иной,
Застыли слезы и заледенели.
Он поражен был жуткой тишиной,
И тем, что двери в рай скрипели.

Впервые в смерти свой услышал плач,
Поняв уже с последним вздохом:
Он сам судья, и сам себе палач.
И сам засеял рай чертополохом.

Мне путеводная звезда приснилась —
На ней глупец скакал. Резвился.
Она, устав, с небес скатилась.
Наездник вместе с ней разбился.

Осенний парк.
И дождь холодный.
Бутылка водки.
Треснутый стакан.
Женщина.
Одета в старомодный,
Заношенный до дырок кардиган.

Поет.
Так неожиданно.
Так странно.
Чудесный голос льется как река.
Такого необычного сопрано
Не слышал мир. И я.
Во все века.

На самой верхней ноте замолчала,
С улыбкой.
Тихой.
Умерла река.
А боль жила.
Внутри нее кричала.
Таясь от всех в истоке ручейка.

Зима как будто вышла из загула,
Решила вспомнить про свои дела,
В рожок из льда тихонечко подула,
И быстро снегом землю замела.

А спящий странник вдруг вскричал тревожно,
В тот миг, когда сумел он осознать:
Укрыть теплом почти всегда не поздно,
Но иногда ты можешь опоздать.

Видение: я в центре храма,
Теснит меня огромная толпа,
Кружится голова от фимиама,
И взгляда скорбного Христа.

А в нем вопрос витает над толпою:
«Кто верит мне и в Новый мой Завет?
Останьтесь те, кто следует за мною,
Кто не страшится Богу дать  ответ».

Услышан глас, и смолкло песнопенье,
Сгустилась мгла средь солнечного дня,
И тут явилось страшное прозренье:
Храм опустел.  И не было меня.

Он был мечтателен и одарен талантом,
Витал все время в светлых облаках,
Он чувствовал себя атлантом,
Держать готовым землю на руках.

Мечты ушли, остались сожаленья,
В смятенье посмотрев назад,
Он понял истину: благие побужденья
Без их свершения — дорога в ад.

Как сильно он кичился и гордился,
Как мудр он был и прочих презирал,
При случае над нищетой глумился,
И ввысь взбираясь, слабых не прощал.

Но день пришел. Он приговор услышал,
Фетиш поблекший спрятался во мгле.
Забыл «мудрец», а может не расслышал:
«Не собирай сокровищ на земле».

Я в ожидании рассвета,
Как неприкаянный брожу,
В бесплодных поисках ответа
В туман всё дальше ухожу.

Мечтам несбывшимся я сдался,
Хоть видел свет в своем окне,
Но не пришел. Я потерялся.
Я заблудился сам в себе.