Одним рывком судьбы покров отбросил,
Надеясь тайну жизни лицезреть,
Но через миг опять его набросил,
Увидев явно собственную смерть.

Там жизнь моя — короткая баллада
В клети пустой лежала на весах,
И взгляд судьи, но не небес, а ада,
И страшный приговор в его глазах.

Всего одно короткое мгновенье —
Пробел излишний между снов и строк,
Открылась истина мне словно утешенье:
«Ты каждый день творишь свой эпилог».

Чувства и мысли по-прежнему ранят,
Вижу дорогу. Одну. В никуда.
В стужу надежды не крепнут, а таят,
И сердце чуть бьется в объятиях льда.

Должны признать вы — это безнадежно,
Хоть не проходит без хулы и дня,
Но обругать меня сильнее невозможно,
Чем каждый день ругаю сам себя.

Виню за леность, склонность к декадансу,
За то,  что часто ухожу за грань,
А ваша речь подобна реверансу —
Овацией звучит мне ваша брань.

Я не участник векового спора,
Всегда бежал пустопорожних фраз.
Я верил до Икейского Собора,
И также верю Господу сейчас.

Жестокой правды обретенье —
Причина боли, страшных ран.
Ложь иногда бывает во спасенье,
Но тяжкий грех — бессовестный обман.

Первый вздох и первый дар:
Создатель входит в нас с любовью,
А мы предательства кошмар
Смываем собственною кровью.

И прячемся, боясь прозреть,
Не ценим то, что взяли даром,
Живя, мы начинаем тлеть,
Сорвавшись с неба следом за Икаром.

Молил он: «Боже, дай мне искупленье!»
Но вместо слез ронял лишь капли лжи.
Глупец мечтал о чуде исцеленья,
больного сердца. Не больной души.

Внутри хохочет, внешне озабочен,
изъела веру моль — тоска.
Дом на песке построенный не прочен,
но также худ, что слеплен из песка.

Изгнали стыд, открыли дверь беде —
под маской ангельской глумятся черти.
Мы создаем проклятый мир себе,
где всё фальшиво, кроме зла и смерти.

Очнулся — ужас: всё застыло,
Звенит и душит пустота,
Закован холодом — могила?
И крик без звуков — немота?

Рванулся — боль: примерзла кожа,
Кровь обожгла, открыв врата.
Смог оторвать себя от ложа,
Уйти от скорбного креста.

В момент триумфа помни: мир жесток,
дурак и гений — каждый станет трупом,
Когда-то славный лавровый венок,
в конце концов почит в кастрюле с супом.

Мелководье мелкотемья,
мелколюдье без прозренья,
сновидения без снов
и набор бессвязных слов.
Не рыдай  и не кричи —
откликнутся лишь палачи.

Приворотного зелья напившись,
Окунувшись в прекрасный дурман,
Понял поздно, почти утопившись,
Пусто там — лишь сладкий обман.

Сиянье золотого цвета,
смешенье гордости и слез —
такая славная карета,
и как же жаль, что без колес.

Зло гуляет и резвится,
потешается, глумится,
а слепцу-народу мнится,
что с добром он веселится.

Недомытая, перевластная,
Бесподобная и опасная,
Безграничная, безучастная,
Голосистая и безгласная,
Недоласканная, несчастная,
Недостойная и прекрасная,
Покорная и несогласная,
Восхитительная и ужасная…

Вдоль и вширь она пересказанная,
Столько слов, а всё недосказанная.

Дорога временем разбита,
Смог не застрять на полпути.
Я знаю — дверь почти открыта,
Осталось лишь в нее войти.

Вся паутиной перевита,
Висят на гвоздике ключи,
Я знаю что за ней сокрыто,
Но я боюсь туда зайти.

Шумят, рядят и заседают —
заботой их сердца полны.
Самозабвенно обсуждают,
что лучше для родной страны.

Ах, если бы они решили
проблему нескольких веков:
как оградить народ России
от всех чиновных дураков.

Я пытался себя превозмочь,
Побежал от себя прочь,
И за чувство ужасной беды
Принял запах сухой лебеды.

От себя нельзя убежать,
Как нельзя себя разорвать,
От себя можно только уйти,
Не найдя своего пути.

Струился запах из заката,
Парил, звучал, благоухал,
Но розы дикой аромата
Почти никто не распознал.

Никто не думал, что садовник,
Среди «возвышенных» родов
Посадит простенький шиповник —
Изгой «порядочных» садов.

Он знал: «дикарка» благородна,
Талант ее настолько щедр.
А главное — она свободна.
Природы маленький шедевр!

Чужбина, черная пучина,
Корабль скрывается в волнах.
Последняя его картина
Осталась… лишь в его глазах.